Танатос 78

продолжение 

 3

 К своему последнему на сегодня «клиенту» я пришёл раньше на целый час. «Клиент» был писатель, и я надеялся провести это время в приятной беседе. 
 Вечер давно сгустился до состояния гуталина, и в комнате было темно, хоть глаз выколи. Из всех присутствующих осветительных приборов горела только настольная лампа, примостившаяся на край письменного стола, да ещё монитор компьютера мерцал призрачным сиянием. В пятне света от лампы лежала раскрытая тетрадь. Левая страница была исписана на треть, на правой покоилась ручка. Лицо моего «клиента» скрывал монитор, его пальцы стучали по клавиатуре.
 Пора было начинать спектакль. Я покачнулся на стуле, ожидая услышать скрип ножек, но вместо этого услышал грохот свалившихся на пол восьмидесяти килограмм моей материализовавшейся глупости. Бедный стул не ожидал такого к себе отношения и попросту подо мной сложился. Стук пальцев по клавиатуре прекратился, «клиент» выглянул из-за монитора, и уставился на меня, сидящего на обломках разрушенной мебели.
 — Если бы вы постучали, перед тем, как явить мне чудо своего существования, я бы вас предупредил, что этот стул держу исключительно для непрошенных гостей, — совершенно спокойно сказал писатель, но всё же нотка удивления в его голосе присутствовала.
 Мне подумалось, что на роль режиссёра в этом спектакле претендует ещё одна персона.
 Я поднялся на ноги и произнёс стандартное извинение. И что, по-вашему, сделал он? Взял правой рукой настольную лампу и повернул её светящее око в мою сторону. Такая вот вышла сцена: он сидел за столом и совершенно невозмутимо рассматривал меня в прожекторе лампы, а я стоял перед ним, словно провинившийся школьник перед директором. Словно подозреваемый на допросе! Нет, этот фрукт умел поставить кого надо на место! 
 Я почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля и решил сразу же выложить ему главное, дабы соотношение сил вернулось хотя бы к знаку равно:
 — Я здесь не по собственной прихоти, но всецело из-за вас.
 — Невероятно убедительно! И когда же я услышу, чем именно заслужил внимание столь занятой особы?
 «Черт знает что! Пора взять себя в руки, пока он не утрамбовал меня в абсолютную психологическую точку». 
 — Можно убрать свет? — спросил я очень ровно. 
 — Выключатель за вашей спиной, — отозвался он и вернул настольную лампу на место.
 Я включил освещение и оглянулся в поисках, куда бы примостить задницу, твердо решив не продолжать разговор в стоячем положении. Писатель откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки, и с удовольствием за мной наблюдал. У стены располагалась небольшая кушетка, я сел на неё, закинул ногу на ногу.
 — Меня зовут Танатос 78, — представился я.
 — Оригинально, — похвалил писатель. — Бог смерти семьдесят восьмой по счету. Должно быть, есть Танатос 77 и Татанос 79?
 — Совершенно верно, — меня приятно удивило способность моего «клиента» к мгновенным умозаключениям. Надежда на приятное времяпровождение, начавшая было гаснуть в момент поломки стула, вновь обретала силу.
 — Красивая мысль. Пожалуй, я это запишу.
 Он и в самом деле взял ручку и принялся что-то царапать в тетради.
 — Приятно знать, что кто-то разбирается в доолимпийской мифологии, — продолжил он, не поднимая от тетради глаз. — Хм… целая рота Танатосов. Так сказать, бригада зачистки, потому как одному Танатосу за всем человечеством не уследить…
 — У вас мало времени, — я не стал дожидаться, когда он соблаговолит снова обратить на меня внимание.
 Писатель положил ручку и поднял на меня глаза:
 — В самом деле? — честно сказать, я не знал, издевается он, или говорит серьезно.
 Я согнул левую руку к локте и постучал пальцем правой по циферблату. 
 — Вам осталось сорок шесть минут.
 Он снова откинулся в кресло, не сводя с меня пристальный взгляд.
 — Мне кажется, ваш розыгрыш затянулся, — произнес он после паузы.
 Действо входило в привычное для меня русло. Я мог бы поиздеваться но, честно говоря, именно с этим человеком мне хотелось провести общение в более конструктивной форме. 
 — Вам нужны доказательства? Извольте. Вам сорок шесть лет, вашу жену зовут Людмила, и в данный момент она смотрит сериал по шестому каналу. Вашей дочери двадцать, зовут Наталья, живёт отдельно, не замужем...
 — Я поражен! — перебив меня, заявил мой «клиент», не соизволив изобразить на лице даже тени удивления. — Чудо! Как вы смогли?!
 На этот раз меня трудно было сбить с выбранного курса.
 — …Страдаете головными болями. Потребляете много кофе и никотина. Любимый алкогольный напиток коньяк. Сидячий образ жизни. За последние полгода три раза теряли сознание прямо за столом. Типичные симптомы переутомления…
 — Всё это мне прекрасно известно, — оборвал он меня, впрочем, уже с долей заинтересованности, — не могу только взять в толк, зачем пришлось тратить столько времени на изучение моей биографии?
 — Позовите вашу жену.
 — Это ещё зачем?
 — Танатос не существует для обычных людей. Но вы другое дело. Вы уже сели в лодку, которая вскорости отправится через Стикс, и Харон уже готовит вёсла. 
 — Люда! — заорал мой «клиент» так неожиданно, что я даже подпрыгнул.
 Очевидно, ему надоело моё шоу, и он решил закончить его сию минуту.
 — Это у вас интерком такой? — вставил я шпильку.
 — Приятно знать, что моя Смерть имеет чувство юмора, — парировал он.
 Дверь кабинета открылась, женщина переступила порог.
 — Чего ты кричишь? — спросила она.
 — Э-э… — начал писатель в замешательстве. — Ты ничего не замечаешь тут странного?
 Женщина обвела взглядом кабинет, её взор на мне не задержался, скользнул и улетел дальше. Лицо моего «клиента» окаменело.
 — Что я должна заметить? — спросила его жена.
 Для убедительности я хлопнул в ладоши, женщина даже бровью не повела. Писатель встал из-за стола и подошёл к жене. В его походке чувствовалась скованность.
 — Люда… — произнес он и привлек жену к себе. — Я ведь не похож на… шизофреника?
 — Господи, Слава, что с тобой? — она немного отстранилась и заглянула мужу в глаза.
 — Всё хорошо, — заверил её писатель, и попытался улыбнуться. — Слушай, мне ещё час поработать надо, ты меня не отвлекай, хорошо?
 — Хорошо, — отозвалась женщина, не сводя с мужа взгляд. — Ты чего-то нынче совсем бледный. Брось уже свой компьютер, завтра допишешь…
 — Нет, надо сегодня. Обязательно сегодня. Слушай. Ты прости меня, если что-то не так… Я не идеальный, никогда не был идеальным… но я любил тебя и люблю. И Наташку люблю…
 — Да что с тобой?! — встревожилась женщина.
 — Всё нормально. Ступай.
 Он проводил её до двери, у самого порога резко притянул к себе и озадачил поцелуем в губы, потом мягко вытолкнул из кабинета и закрыл дверь на ключ.
 Я наслаждался. Какая человечная сцена! Редко кто из моих «клиентов» соглашался поверить в реальность моего существования, и как следствие своей скорой кончины. В основном они планировали навестить на следующий день психотерапевта, дабы пожаловаться на странные видения, в надежде, что эскулап выдаст им соответствующую пилюлю. Человек, он ведь в душе надеется на вечность. В людском понимании всё плохое случается с кем-то — не с ними. Но даже среди тех, кого удавалось убедить, почти никто не пытался за оставшееся время привести в порядок свои дела. Дела своей души. В данный же момент я был свидетелем обоих явлений сразу.
 — Сколько? — спросил писатель; его голос чуть заметно вибрировал, но в целом он держался достойно.
 Я взглянул на часы.
 — Тридцать восемь минут.
 — И… как это будет?
 — Кровоизлияние в мозг. Быстро, безболезненно и навсегда.
 Лицо писателя вдруг озарила улыбка.
 — Что, не цирроз печени?! — вопросил он с изрядной долей патетики, и я должен был признать, что он отличный актер.
 — Нет, — заверил я с улыбкой.
 — Отлично! — воскликнул писатель и спрятался под стол. 
 Через мгновение он появился снова, держа в одной руке бутылку коньяка о семи звёздах, а в другой два стакана. Два обычных граненых стакана.
 — Надеюсь, моя Смерть со мной выпьет? — спросил он, усаживаясь на кушетку рядом со мной.
 Впрочем, мой ответ его мало волновал, ибо он уже наполнил обе посудины. Набулькал больше половины в каждый.
 — Конечно, — отозвался я, потому как не видел причин, не позволяющие мне пить на рабочем месте.
 — У меня есть тост, — заявил писатель. — Multa renascentrum, quae jam cecidere**. Так пусть же на моем прахе взрастет нечто достойное! 
 Его произношение было не идеальным. Так бывает, если человек учит язык по книгам, но он снова меня приятно удивил. Я улыбнулся и поднял вслед за ним над головой стакан. На целую секунду мы стали гражданами Рима, поднимающими серебряные кубки на пиршестве слова Горация.
 — Fiat voluntas tua***, — блеснул в свою очередь я знанием латыни. Кому, как не мне, знать мёртвый язык.
 Писатель отпил половину, поставил стакан на пол и достал из кармана пачку Camel, протянул мне сигарету. Мы закурили. Коньяк вернул ему расположение духа, на щеках проступил румянец, в глазах промелькнули лукавые искорки.
 — А нельзя ли попросить об отсрочке? — как бы между прочим, поинтересовался он.
 Определенно, этот типчик мне нравился всё больше и больше. За невинным тоном вопроса скрывалось желание выторговать себе Жизнь.
 — Бросьте. Вы не Энтони Хопкинс, а я не Бред Пит, которые играют во всем нам известной драме. И потом, право, не стоит принимать на веру любое человеческое отношение к Смерти. Вы же видите, насколько они разнятся с реальностью.
 — Вы следите за нашим кинематографом? — мой «клиент» с любопытством заглянул мне в глаза.
 — Это не самое плохое развлечение, с учётом существования в вечности.
 — Понятно. И что… совсем не было прецедентов?
 — Наверное вы думаете, что вместо того, чтобы в свои последние минуты дуть коньяк, следует очертя голову бежать в больницу? Увы, ничего не выйдет. Я не убийца, всего лишь статист. Я пришёл не глотку вам перерезать, а засвидетельствовать кончину. Вы всё равно умрете в назначенный срок. На месте не окажется нужного врача, или вас собьёт по дороге пьяный мотоциклист, или вас отправят делать обследование, вместо того, чтобы положить на операционный стол. Разница будет только в том, что ваша семья заплатит за работу врачей, которые искромсают вам голову, и только. Медицина не в состоянии остановить неизбежное. А его величество случай совсем не случаен, как бы странно это не звучало. Он — указующий перст Рока.
 Писатель смотрел в одну точку на полу, он был серьезен.
 — И что, никогда не бывает исключений? 
 — Очень редко и только в способе. Так сказать, в инструменте Судьбы. Ну, например, обезумевший от моего появления человек вместо того, чтобы пустить себе пулю в лоб, как он планировал сделать изначально, выскакивает на улицу и попадает под грузовик. В результате его голова всё равно разлетается на куски. 
 Писатель поднял стакан, кивнул мне и выпил. На этот раз без тостов.
 — Я написал двенадцать книг. Но осталось столько не реализованного, — в его голосе была тоска, и я его понимал, и даже уважал за это, потому что мало кто из умирающих жалеет о не созданных мирах. — Я всегда торопился, хотел успеть как можно больше, и успел бы, будь я собраннее и целеустремленнее, что ли… Меня не хватало моей семье, моим друзьям, я убегал от них в свое воображение, когда собирался писать, или в работу, когда уже писал. А в итоге, я всё равно не успел. И что получается? А то, что пенсия мне заказана. Рукой Всевышнего мне не отпущено её.
 — Красиво звучит, — похвалил я.
 — Не проводить мне время в сладком безделье на трансатлантическом лайнере посреди густо-синей океана, не любоваться альпийскими лугами из окон швейцарского отеля, не жмурить глаза на слепящие снежные вершины Тибета, — складывалось впечатление, что он пишет новый роман. — И даже внуков на руках не держать… Mori licet, cui vivere non placet.**** Не имеющие воли к жизни и на жизнь не претендующие уйдет незаметно, словно и не было его никогда, но я-то хочу жить! И чёрт с ними — с Тибетом, Атлантикой и прочими шедеврами руки Господней, всего всё равно не увидишь, всего не охватишь, для этого надо прожить сотню жизней! Я сам выбрал себе такую жизнь, и теперь не собираюсь пускать по этому поводу сопли, или искать виноватых! Мне не отсрочка нужна, мне нужно доделать начатое, и дать моим близким хоть немного того, в чём я им так безжалостно отказывал!
 Его взгляд был твёрд, как кремень, он пытался проткнуть им мой череп.
 — Есть кое-что, чего вы не понимаете, — возразил я. — Вы думаете, что не успели сделать что-то важное, хотя на самом деле всё самое важное уже сделали. Человек всегда мессия, просто обычно он не знает в чём его миссия заключается. Как следствие, момент завершения миссии проходит для него незамечено.
 Писатель чуть отстранился и наклонил голову, его глаза по-прежнему изучали моё лицо, но теперь в них была задумчивость.
 — Вы хотите сказать, что я уже выполнил свою миссию, и поэтому умру? 
 — Нет. Кончина человека иногда совпадает с моментом выполнения его миссии, но далеко не всегда и не обязательно. Человек, выполнивший свою миссию в двадцать лет, вполне может дожить до седых волос.
 Мой «клиент» вновь наполнил стаканы. Я взглянул на часы — оставалось двадцать четыре минуты.
 — Вот как… И какое такое предназначение может быть у трехлетнего ребёнка, заживо сгорающего в доме из-за окурка, оброненного алкашом в соседней квартире? — он говорил жёстко, как может говорить человек, который терял близких и чувствует за собой право на злость, право на несогласие с Законами Мироздания. — Или может быть, проясните, какое предназначение у пятидесяти детей, взорванных в запертой школе бесноватыми террористами? Или у семилетней девочки, которая умирает от рака гортани?!
 Я неторопливо отхлебнул коньяку, и только сейчас обратил внимание, что напиток был очень даже приличный. Я молчал целую минуту, давая своему оппоненту время успокоиться. Мне совсем не хотелось превращать беседу в бесцельную грызню.
 — Солнце дает жизнь всему живому на земле, — начал я спокойно, — но уберите атмосферу, и оно превратит эту планету в выжженную пустыню. Я к тому, что солнцу плевать на ваше к нему отношение. Оно такое, какое должно быть, и никакое иначе. 
 — Я пока что не улавливаю связи, — холодно обронил писатель.
 — Закон, по которому существует всё сущее — это просто колоссальная сила. Она ни добрая, ни злая. Её главная цель — существование вселенной. И в этом смысле она всегда благо, и доказательство этому то, что вселенная таки существует, и заметьте — человечество существует тоже. Понятия о добродетелях, которые вы воспитали в себе тысячелетиями, несомненно нужны, как некий механизм наведения порядка именно в жизни людей, но на этом его смысл заканчивается. Вы, люди, слишком любите себя. Настолько, что готовы возводить собственное горе в ранг Господнего наказания. Но дело то в другом. Все объекты вселенной взаимосвязаны, и если что-то происходит с одним из них, это скажется и на других. Не на всех, но на некоторых обязательно скажется. 
 — И что, если умирает ребенок, то где-то загорается звезда? — его губы скривились в грустной улыбке.
 — Хм… — признаться, он меня озадачил. — Скажу честно, не знаю. Но вопрос хороший.
 — Я тоже так отвечаю, когда нет желания искать ответ, — вот как он меня попустил.
 Я сделал паузу для глотка алкоголя. Взглянул на часы — шестнадцать минут. Я собрался было продолжить объяснение, но писатель меня опередил:
 — Я понимаю, о чём вы говорите. В картине, которую вы обрисовали, вселенная — это бесконечная паутина, трехмерная паутина. А может и многомерная. Узелки этой решетки — объекты. В мире людей это отдельные человеки. Понятно, что все они как-то связаны между собой. Если человек умирает, то некоторые связи рвутся, некоторые наоборот соединятся, минуя уже несуществующий объект. То есть, от этого умершего узелка расходятся волны изменения связей, как от камня, брошенного в воду. 
 Я в очередной раз поздравил себя с отличным собеседником. Мой «клиент» в двух словах обрисовал то, на что мне бы потребовалось получасовая речь.
 Писатель прикурил очередную сигарету, неторопливо выдохнул дым, поднёс к губам стакан.
 — Эх, знать бы, что умру не от цирроза печени, больше бы себя баловал сим чудным напитком, — произнёс он, блажено прикрыв глаз. — Скажите мне, уважаемый, каким образом моя смерть скажется на развитии вселенной?
 Тут я мог либо гадать, либо мыслить логично. Я предпочел второе.
 — Допустим, дело будет обстоять следующим образом: это поднимет рейтинг вашего творчества. Выйдет несколько статей о ваших книгах, вас переиздадут большим тиражом. В конце концов, совершенно незнакомый вам человек на другом краю планеты прочтёт ваш роман, и что-то такое его там заденет настолько, что он изменит взгляды на жизнь, и сделает то, чего раньше никогда бы не сделал. То есть, пойдет цепная реакция, и результаты будут обязательно.
 — Допустим? — переспросил писатель очень серьёзно. — То есть, это только возможно и вовсе не факт, что именно так и произойдет?
 — Да поймите, я не знаю, что именно случится. Для этого надо отслеживать миллионы причинно-следственных связей. Это занятие не по моему разумению. Увы. Я смотрю на вашу жизнь почти так же, как её видите вы — родился, учился, работал, родил детей, написал кучу книг, умер. Начало вашей истории теряется в глубоком прошлом, и положено оно совершенно неизвестными вам людьми и силами. И будущее будет таким, каким оно будет, отчасти и благодаря вам тоже. Пытаться постигнуть всю картину в данном контексте невозможно. Это всё равно, что открыть толстую книгу на середине, прочитать одно предложение и уразуметь о чём идет речь в романе, чем он начинался и чем закончится.
 Писатель кивнул.
 — Что ж… — произнес он задумчиво. — Всегда мечтал стать знаменитым посмертно.
 Он улыбнулся и протянул в мою сторону свой стакан. Мы чокнулись, я допил коньяк, бросил взгляд на часы, и мне стало грустно. Хронос — кровавый каннибал, безжалостный пожиратель реальности, он оставил нам всего лишь четыре минуты.
 — Что, совсем не долго? — очевидно, он прочитал на моём лице сожаление.
 — Да. Увы.
 — Приятно осознавать, что моя жизнь, и тем более смерть, явления хоть и малозначимые, но необходимые в существовании такой громадной сущности, как вселенная. Надеюсь, я её не подвел… Ну а я… Я ни о чём не жалею. Я пытался создавать свои собственные сущности. Ведь сказано же, что мы по образу и подобию сотворены… стало быть и творческое начало у нас от той самой силы, о которой вы говорили. Я спокоен, и... готов. 
 Он и в самом деле говорил спокойно, а я… я не нашёлся, что ему ответить.
 Писатель разлил по стаканам остатки коньяка, мы звякнули стеклом, молча выпили. Мне хотелось сказать ему что-нибудь, но ничего толкового в голову не приходило. Моя черепная коробка не соизволила родить даже занюханную банальность. Возможно её, мою голову, следовало стукнуть, дабы она заработала снова, но в этой комнате кандидатур на эту процедуру не оказалось. Я просто сидел и пялился на свои часы. И когда осталось несколько последних секунд, я поднял глаза и встретил спокойный взгляд писателя. Он спросил:
 — И как оно там, на том берегу Стикса?
 — Там так же спокойно, как и у вас в душе, — соврал я, потому что понятия не имел, какой там ответ. — Прощайте.
 И он умер.

 4

 Звёзды давно уже висели над городом, словно россыпи спелой черешни. Луна пряталась за горизонтом, и если бы не огни набережной, мерцающие на противоположной стороне реки, было бы совершенно темно — на этой стороне не работал ни один фонарь. 
 Этой ночью нас собралось пятеро. Танатос 112, 63, 81, 140 и я — ваш покорный слуга, семьдесят восьмой по счету. Сто двенадцатый отвинтил пробку, бутылка текилы пошла по кругу.
 — Как прошел день? 
 — Нервно. Кто у тебя был?
 — Коммерсант, банковский клерк, шестилетний ребенок. У тебя?
 — Адвокат, дизайнер, домохозяйка, школьник… А ты?
 — Спортсмен-вышибала, девушка-самоубийца, писатель.
 — Пенсионер, военный в отставке, парнишка на роликах, наркоман.
 — Проститутка, ветеран, грудной младенец, бомж.
 — Ничего не меняется…
 — Да уж…
 — Слушайте, что заявил мне мой «клиент», который адвокат. Сказал, что если его ждёт Страшный суд, то у него есть к Богу пару претензий, которые его, адвоката, оправдают. И ещё он добавил, что жизнь его была полное дерьмо, следовательно, свой срок он отмотал заранее, так что ад ему не светит, в противном же случае он построит из апелляций Вавилонскую башню, залезет на неё и доведет до истерики всех архангелов.
 — Смешно.
 — Ridiculus homunculus*****.
 — Да, забавный человечишка попался. У тебя было что-нибудь интересное?
 — Последние полчаса провел в автомобиле «клиента». Коммерсант сорока двух лет от роду. Я сидел на заднем сиденье, и он понятия не имел о моём присутствии. Всё это время «клиент» объяснял сам себе совершенно умиротворенным голосом, что абсолютно все люди уроды, и что он их патологически ненавидит. Потом не вписался в поворот.
 — Мой дизайнер спросил, почему я так ужасно выгляжу? Сказал, что для его Смерти, я кажусь слишком обыденно. Должно быть, в его представлении Смерть обязана быть эталоном готичности.
 — Забавно. А ты?
 — Мой «клиент» — писатель. Он спросил: если умирает ни в чем не повинный ребёнок, то где-то загорается звезда?
 — Хм… 
 — Интересно. 
 — И что ты ответил?
 — Ничего. Но я думаю… я думаю, что это возможно.
 Предутренний сумрак размазывал звёзды по небу. Текилу допили, и нужно было возвращаться к работе. Люди, они ведь ждут нас. Даже если не знают об этом. Потому что каждая минута их жизни может оказаться последней. 
 _________________________
 *(лат.) Может быть, это твой последний час.
 
**(лат.) Многое может возродиться из того, что уже умерло.
 
***(лат.) Да будет воля твоя.
 
****(лат.) Можно умереть тому, кому не нравится жить.
 
*****(лат.) Смешной человечек. 

Автор Е.Немец  Взято с  http://www.desertart.ru/index.php 

Отправить
Добавить

Нет комментариев