Авария на ЧАЭС. Интервью с ликвидатором

Тридцать лет назад произошла страшная авария на Чернобыльской атомной электростанции. Я решил не описывать все уже давно известное из официальных источников, а взглянуть на аварию и ее последствия со стороны обычных человеческих судеб, глазами обыкновенных людей. Моим собеседником стал 15 лет возглавлявший общественную организацию "Союз Чернобыль" г. Сертолово Ленинградской области, кавалер ордена Красной звезды - полковник в отставке Алексей Михайлович Рябкин.

- Александр Михайлович, расскажите немного о себе.

- Я родился в 1941 году в селе Малые Березняки Ромодановского района республики Мордовия, буквально за две недели до начала войны. В семье нас было трое братьев – Пётр, Василий и я. В 1943 году наша мать умерла, и с этого времени нашим воспитанием занимался Пётр, старший брат 1928 года рождения. Я окончил семилетнюю школу, а затем и десятилетку, могу сказать, что я любил учёбу и учился в школе очень хорошо. В 19 лет меня призвали в ряды Советской армии. В 1960 году, уже в звании старшего сержанта, я поступил в Саратовское училище химических войск. После его окончания я прошел должности командира взвода, заместителя командира роты по технической части, заместителя начальника штаба, командира роты и, будучи начальником штаба батальона, поступил в Академию химической защиты, которую окончил в 1974 году. После этого меня назначили на должность начальника химической службы дивизии в Средней Азии. Там я прослужил ровно десять лет. В 1984 году я поступил в Академию генерального штаба и после ее окончания был назначен на должность начальника химических войск Уральского военного округа. В округе в то время было очень много войск, в том числе 28 полк химической защиты, который позднее непосредственно участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. В 1987 году я был начальником всей оперативной группы в Чернобыле, непосредственно отвечая за вопросы радиационной безопасности всего личного состава и химических войск, находящихся там. А число личного состава по БЧС (боевой численный состав) в оперативной группе было не менее восьмидесяти тысяч человек. Как раз в это время проводилась дезактивация крыш, территорий, ОРУ (открытых распределительных участков, в современности - подстанций). В это же время валили «рыжий лес».

- Сколько раз вы были в Чернобыле?

- Восемь раз: шесть раз с Урала и дважды – из Ленинграда.

- Как люди работали в Чернобыле? Я имею в виду отношение к делу.

- Скажу одно: за все время ликвидации последствий аварии люди к выполнению своих обязанностей относились очень добросовестно, именно по отношению к делу, к соблюдению порядка правил техники безопасности, к соблюдению норм радиационной безопасности. Ведь в основном к исполнению обязанностей допускали приписной состав, то есть именно тех, кому исполнилось не менее 30 лет. Почему? До 25 лет молодые люди обычно были неженаты. А по приказам и директивам туда призывали только тех, кто имел не менее двоих детей и был в возрасте до 45 лет. Работать с ними было очень легко, они были самостоятельными и учили младший офицерский состав и молодежь, хотя офицеров и молодёжи было мало.

- Когда ваш полк прибыл к месту аварии?

-Согласно директиве Министерства обороны СССР №Д017 от 08.05.1986 года наш полк был привлечен к выполнению обязанностей по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС с 13 мая 1986 года. В короткий период с 8 по 13 мая была проведена полная передислокация и уже 13 мая был произведён первый выход на станцию. 

- О том, что делалось тогда, написано и снято очень много. Мы видим, что работа не прекращалась ни на секунду.

- Да, делалась гигантская работа. Что делали мы? Была проведена дезактивация 25 населенных пунктов. Были проведены большие работы по дезактивации очистных сооружений именно на Припяти и на подъездах к ней. Некоторые пункты по дезактивации действовали до последнего момента. Когда я приехал туда 11 октября 1988 года, там проводились работы по дезактивации техники.

В Припяти было продезактивировано 355 высотных зданий. 153 из них были продезактивированы дважды. Была проведена разведка маршрутов общей протяженностью более десяти тысяч километров и площадью  более тысячи квадратных километров. Было отобрано большое количество проб, которые нашими летчиками отправлялись в Семипалатинский ядерный центр, где в то время проводились испытания ядерного оружия.

Силами инженерно-технического батальона, входящего в состав полка, помимо трех химических, были сделаны две понтонные переправы через Припять и Днепр протяженностью в три с половиной километра.

Была проделана большая работа по дезактивации крыш. Крыши были разноуровневыми. Нижний уровень звался женским именем Параша, выше – Наташа. Самый последний уровень назывался Лена. Мощность дозы на верхнем уровне доходила до нескольких сотен рентген в час. Уровневые нагрузки были колоссальными, поэтому и дозы там набирались большие. Скажу для примера, что в проломе на 65-й отметке крыши третьего блока мощность дозы достигала 1500-1700 рентген в час. Находясь поблизости можно было получить страшные, несовместимые с жизнью дозы радиации.

Уровни и фоновые значения радиации в разные моменты были тоже разными. Люди, жившие в пункте постоянной дислокации, получали в пределах 30 миллирентген в час. Если сравнить с Японией, фоновые значения в местах постоянной дислокации на территории Чернобыля были в тысячи раз больше, чем в мирное время и в сотни раз больше, чем на территории «Фукусима-1».

- Расскажите о том, как проходила дезактивация. В чём заключались эти работы?

- Начну с дезактивации техники. Степень заражённости техники была намного выше допустимой нормы. На то время допустимая степень зараженности составляла в пределах 1,2-1,5 миллирентген в час. Принимать в отстойники технику при степени зараженности 1,2 миллирентген можно было с большим трудом. Заражённую технику мы не вывозили, потому что в автопарки могли попасть и дети, и школьники, рисковать было нельзя. Из 600 единиц ввезённой в Чернобыль техники я вывез обратно всего 59, включая прицепы. Притом 6 единиц из них, пожарные машины, были буквально с конвейера. Примерно через год эта техника была списана.

Инженерно-технический батальон уничтожал рыжий лес. Легко представить обычные сосны и ели. Они приятного для взгляда зеленого цвета, а тут вся хвоя была рыжей, коричневого оттенка. Инженерная машина копала в песке глубокую траншею. Другая машина тем временем укладывала сосну или ель на землю. Со мной был дозиметрист, с которым мы замеряли уровень радиации ствола. До двух метров уровень составлял до 5 рентген, выше двух, трех и пяти метров уровень достигал уже 20 рентген. Затем со ствола убирались сучья и укладывались несколькими ярусами в траншею и зарывались там не менее чем полутораметровым слоем песка. На уничтожение рыжего леса ушло около двух месяцев.

Что такое дезактивация техники? - Это понижение уровня радиации до допустимых норм. Скажу одно: учась в училище и академии, мы учились защите от ядерного взрыва. В этих случаях наведенная активность не такая, как на ЧАЭС, где ионизирующее вещество приникает в структуру металла, очистить которую практически невозможно. Драили металлическую поверхность всем, чем только можно – и растворами, и кислотами, и щелочью. И если под вечер уровень радиоактивности удавалось снизить до допустимого уровня, очень часто утром он снова превышал допустимую отметку.

То же самое при санитарной обработке людей – помывка должна была проводиться до допустимых норм заражённости. Каждый раз после помывки человек уходил в новом обмундировании.

- Но не дай Бог такая катастрофа произошла бы в нынешней России - это был бы конец.

- Почему вы так считаете?

- Сейчас всё по-другому. Тогда было твердое чувство братства, чувство локтя товарища, любовь к Родине. А у кого сейчас эта любовь? Только у того, кто имеет деньги. Да и отношение к ликвидаторам оставляет желать лучшего. За последние 16 лет со стороны власти идет сознательное принижение и унижение чернобыльцев. Согласно ФЗ№5 возмещение вреда здоровью следует проводить из федерального бюджета. Военное же командование, а также областные и городские властные структуры всеми способами этому противятся.

- То есть о должном внимании к ликвидаторам последствий аварии на Чернобыльской АЭС со стороны государства и чиновников говорить по-прежнему не приходится?

- Именно такИндексация возмещения вреда здоровью не проводится, хотя в соответствии с федеральным законодательством ее необходимо проводить.

- Вы сказали о сознательном, добросовестном отношении людей к выполнению работ по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС. Но не возникало ли перед отправкой в Чернобыль желания не ехать, отказаться? Ведь наверняка люди имели представление о грозящей опасности.

- Да, люди знали. Но в первую очередь ими руководило желание помочь Родине справиться с бедой. Да, для кого-то была важна и материальная сторона: люди там хорошо зарабатывали. За каждую поездку и офицеры, и приписной состав, если они работали в заражённой зоне, получали до пяти окладов. К примеру, я, как представитель штаба, получал не больше двух окладов. Конечно, гражданские специалисты, как работники Соснового Бора и специалисты научных заведений, получали намного больше.

Мне особенно запомнился один эпизод. Почти каждую замену на Урале я, как начальник, проводил сам. Однажды, весной 1987 года, я встретил на сборном пункте знакомого. На мой вопрос о том, что он тут делает, он ответил, что хочет вернуться в Чернобыль еще раз. «Но ведь вам не положено по здоровью», - возразил ему я и не пустил, несмотря на его желание и переполнявшее его чувство долга и ответственности перед Родиной.

А однажды меня все же уговорили, но это был другой человек. Он просил меня пустить его обратно – у него не было квартиры и, по его словам, средств на покупку жилья он не имел. А город Свердловск, где мы находились, был очень богатым - там было много заводов. И вообще область была очень богата, со множеством градообразующих предприятий. «Я помогу вам получить квартиру», - сказал я ему, поставив при этом условие, чтобы он, вернувшись из Чернобыля, связался со мной. Месяца через три он вернулся. Я лично написал отзыв для директора предприятия и ходатайство о выделении ему жилплощади. Через две недели он позвонил мне и сердечно поблагодарил. Но не проходило бы дня, чтоб я не ругал себя за то, что позволил ему вернуться в заражённую зону повторно.

- Вам никогда не хотелось снова вернуться в Чернобыль и увидеть его снова?

- Мне интересно было бы посмотреть местность, где дислоцировался полк. Наш полк вел шефство над семьей В.Н. Кибенка. Это советский пожарный, лейтенант внутренней службы, посмертно награжденный званием Героя Советского Союза в 1986 году. В Иванковском районе Киевской области, где он родился, есть улица, названная его именем.

Да, посмотреть на то, как все выглядит в Чернобыле сейчас, я бы хотел. Но лезть в самые опасные места, я не стал бы.

- Если взглянуть назад  – в год, когда произошла катастрофа, поехали бы вы снова?

- Как офицер, как человек, я бы, конечно поехал. Но, зная сегодняшнее отношение государства к нам, ликвидаторам, своим подчинённым я сказал бы: «Нечего вам там делать». 

- Как пребывание в Чернобыле отразилось на вашем здоровье?

- При каждом посещении зон с большим уровнем радиации я физически чувствовал радиоактивное заражение. При нахождении на такой территории начинало «гореть» лицо, начинались сильный зуд в ногах и першение в горле. Начинали «гореть» участки с чувствительной кожей – область паха, область под мышками. Это испытано на себе.

3 ноября 1988 года я вывел полк и в апреле следующего года начал его передислоцировать на Валдай, вот тогда и начали сказываться последствия полным ходом. В Валдае я жил не в казарме, а в гостинице, со мной всегда была жена, потому что уже тогда я стал себя чувствовать крайне неважно. Я испытывал частые и сильные головокружения, начался сильный кашель. Однажды, когда я проснулся ночью и пошёл на кухню, внезапно потерял сознание. В течение месяца, пока шла передислокация, я примерно четыре раза терял сознание. Потом это стало происходить уже регулярно.

В 1991 году я увольнялся и проходил военно-врачебную комиссию. До этого я специально не обращался к врачам, поскольку не хотел лишний раз расстраиваться. Комиссия выявила ишемическую болезнь сердца, органическое поражение головного мозга и так далее, словом полный набор заболеваний. В 1999 году у меня случился инсульт. В 2002 году – два инфаркта, а за 2004, 2007 и 2010 годы я перенёс пять операций на сердце. У меня была вторая группа третьей степени, а с 2010 года, с принятием 213 закона я получил первую группу инвалидности.

- Когда и при каких обстоятельствах вы переехали в Сертолово?

- После Урала мне предложили пожить в Сертолово, а потом должна была появиться возможность получить квартиру в Санкт-Петербурге. Я согласился. После того, как стали предлагать городскую квартиру, моя супруга и дочери уже не соглашались переезжать. Они привыкли к здешней тихой и спокойной обстановке и покидать Сертолово уже не захотели. Вот так с 1991 года я здесь и живу.

- Как в Сертолово появилась организация, объединяющая ликвидаторов? В чём состоит её работа?

- Почти все ликвидаторы, проживающие в Сертолово – мои бывшие подчинённые, в полку тогда служили люди со всего Северо-запада России: многие были с Карелии, с Вологды, Пскова, Новгорода и Мурманска.

Пятнадцать лет назад сертоловские ликвидаторы собрались и пришли к выводу, что необходимо создавать общественную организацию, председателем которой меня и выбрали.

Наша работа незаметна сразу. Я добиваюсь того, чтобы улучшалось медицинское обслуживание ликвидаторов. Своим ребятам я открыто говорю – у вас есть группа инвалидности, установлена связь между вашими заболеваниями и пребыванием в заражённой зоне - вы должны стараться брать максимум от государства, помогая которому вы лишились здоровья. Я даже помогал им в судах, так как у нас только через суд можно получить полные выплаты, положенные государством. Например, по правительственным постановлениям инвалид второй группы получает возмещения вреда здоровью в пределах 5 с лишним тысяч. А по судам они получают около десяти. Разница ощутимая.

- Расскажите о вашей семье.

- С моей супругой мы живем уже 51 год. Эта женщина поменяла вместе со мной четырнадцать гарнизонов, шесть лет прожила со мной в Москве. Она медицинский работник.

У нас трое детей. Старший сын - подполковник запаса. Средняя и младшая дочери работают. Все дети имеют высшее образование. Яими горжусь. Особенно я доволен внуками. Их у меня четверо и все мужчины. Старший - мастер спорта международного уровня по велоспорту. Он выступает за Испанию, а на сегодняшний день находится во Франции. Второй внук тоже мастер спорта и тоже по велоспорту. Третий внук здорово разбирается во всём, что касается компьютеров. А четвертый скоро идёт в школу, у него ещё всё впереди.

Беседовал KURGANSCKY 

В материале использованы фотографии из личного архива А.М. Рябкина

Отправить
Добавить

38 комментариев